Привет, Гость
  • Не нравится
  • 0
  • Нравится

Волонтер Чехов

Категория: Литературные новости Просмотров: 1231
Волонтер Чехов
Дмитрий Шеваров — о том, кем стал бы в наши дни писатель и врач, со дня рождения которого 29 января исполнилось 155 лет.

Московский дом-музей Чехова на Садово-Кудринской. За толстыми стенами не слышно столицы. Лишь в окно видно, как по улице мчатся машины и бегут люди мимо этого забавного домика, похожего на оброненную коробку из-под конфет. Редко кто бросит взгляд на табличку «Дом-музей А.П. Чехова» или на доску объявлений на воротах, где рядом с приглашением на вечер, посвященный 155-летию писателя, кто-то написал: «Аборт — убийство!!». Почему-то не у дома Толстого этот вопль начертали, не у Пушкина…

В августе 1886-го года, когда здесь поселился 26-летний выпускник медицинского факультета МГУ Антон Чехов, Кудрино было предместьем, перед домом благоухал палисадник, вокруг — фруктовые сады, деревянные заборы, уютные дворики…

Благодаря Ивану Шмелеву и его книге «Лето Господне» Москва представляется нам буколическими Северными Афинами, а москвичи – набожными плотниками и благообразными купцами.

Правление Александра III действительно было апофеозом стабильности. Войны, казалось, ушли в историю (Чехову было восемнадцать, когда на Балканах закончилась русско-турецкая война, а до русско-японской он не дожил). Экономика росла темпами, которые сегодня кажутся фантастикой. Демография и промышленность, литература и искусство, железные дороги и национальная валюта – все на подъеме. За сто рублей можно было месяц жить на полном пансионе в Ницце.

По московским меркам Чеховы не дотягивали до тогдашнего среднего класса, но это обстоятельство печалило лишь родителей. Павел Егорович, вынужденный бежать в столицу от кредиторов и бросивший свою таганрогскую лавку на шестнадцатилетнего Антона, продолжал свято верить: путь к процветанию лежит через властную семейную вертикаль и тотальный учет расходов.

В результате все шестеро детей Павла Егоровича получили стойкое отвращение к торговле и преумножению капитала. Молодое поколение было увлечено журналистикой, литературой, театром, живописью.

Все эти увлечения разделял и Антон, но он приучил себя считаться с реальностью. Катастрофа, происшедшая с семьей в Таганроге, развила в нем гиперответственность. Братья, сестра, мать и даже отец привыкли надеяться на его сметливость и работоспособность (при этом Павел Егорович даже в Мелихово, когда Антон был известен уже всей читающей России, порой называл литературную работу сына «бумагомараньем» и призывал заняться «настоящим делом»).

* * *
Как и во всяком музее, здесь говорят вполголоса. Тут тихо и опрятно, как в земской больнице. А ведь когда-то здесь бурлила такая бурная и шумная жизнь, что Чехов мог сидеть за письменным столом только рано утром, пока все еще спали. Сейчас он бы, наверное, брал ноутбук и уходил на весь день работать в соседнее кафе. Впрочем, с полудня до трех часов он уйти не мог, то были часы приема пациентов. Для них он держал дома целую аптеку.
Чехов, как бы сейчас сказали, «пахал на нескольких работах»: фельетоны для газет, рассказы для журналов, каждодневный прием больных… И все-таки это была счастливая молодая жизнь. Почти каждый день к Чеховым приходили гости, звучали музыка и девичий смех. Это сейчас говоря об Антоне Павловиче, мы невольно вспоминаем его поздние портреты, где он изнурен, подавлен. А в молодости Антон был красив, обаятелен, весел!

Всякий великий писатель — заложник читателей, их нечуткости, невнимательности. Почему-то мы помним, что у Чехова есть «Скучная история» и «Палата № 6», но мало кто помнит и ценит весенний рассказ «Счастье», где арбузы свистят, щука хохочет, заяц приветствует пастухов по-человечьи: «Здорово, мужики!», а серебристая полынь и свинячья цибулька «принимают свет солнца за свою собственную улыбку».

Его первая большая вещь, повесть «Степь», кажется нам, как и чеховским современникам, слишком описательной; мы не слышим в ней оды к радости. Мы забываем, что из всего написанного «пасмурный» Чехов более всего любил пасхальный, светящийся рассказ «Студент».

«Я человек жизнерадостный, — говорил Антон Павлович, уже зная о своей смертельной болезни — по крайней мере первые 30 лет своей жизни прожил, как говорится, в свое удовольствие…».

* * *
Если бы Чехов не был так застенчив, то он бы сказал, что главным удовольствием в жизни была для него помощь людям. Помогать безоглядно, радостно, вдали от чужих глаз и в то же время помогать профессионально, адресно – это было то его спрятанное от всех его счастье, которое он ни на что не захотел променять.

Возможно, если бы он не поехал на Сахалин, то болезнь открылась бы позднее и судьба отпустила бы ему еще пять, а то и десять лет. Недавно я узнал, что Чехов поехал на Сахалин самой тяжелой дорогой, которой в его время и каторжников уже не возили (их перевозили морем из Одессы). Михаил Меньшиков писал в некрологе: «Чехов не поберег себя. Имея от природы не крепкое здоровье, имея грозное предостережение в смерти брата, погибшего от чахотки, Чехов предпринял трудное путешествие на Сахалин, и там во время какого-то переезда сильно простудился. Промок, продрог, и негде было обсушиться. От этой простуды, как он говорил мне, началась его болезнь. Может быть, родись он в более культурной стране с безотчетным инстинктом бережения жизни, его не пустили бы на Сахалин… Если бы все мы и он первый почувствовал, что талант его размеров есть драгоценность национальная, все мы, Россия, окружили бы его нежным попечением…».

Какое уж там «нежное попечение»! До начала 1890-х годов критики травили его, писали, что он «газетный клоун», «умрет под забором».
И кто бы его не пустил на Сахалин? Мать? Братья? Врачи? Полицейские органы?.. Нет, все они были слабее его. В Чехове присутствовал тот мощный духовный позитив, который вообще редко встречается на свете. В основном мы сталкиваемся с насильственным насаждением справедливости. Вся история нашей страны изранена благими намерениями, которые вели в ад. У Чехова же была невероятная энергия созидания, эволюционного преображения жизни. Это был поистине «мирный атом».

Вообще если гражданское общество имеет хоть какие-то корни в нашем прошлом, то они в Чехове. Антон Павлович участвовал во всех легальных гражданских инициативах своего времени. В мелиховский период он в своем Серпуховском уезде был и МЧС, и «Скорая помощь» и благотворительный фонд в одном лице. При этом он никогда не апеллировал к властям, не требовал, чтобы ему помогли, потому что он помогает другим.
Большинство своих благотворительных проектов Чехов осуществляет не на собранные по знакомым средства, и не на проценты со своего капитала, и не с доли богатого наследства, а на деньги, заработанные личным трудом, каторжной работой за письменным столом.

Он собирает помощь голодающим. Работает санитарным врач на эпидемии холеры и счетчиком на переписи населения. Бесплатно принимает и лечит больных, снабжает лекарствами сельские медпункты и финансирует журнал «Хирургия». Опекает несколько школ в Таганроге (передает им не только сотни и тысячи книг из своей библиотеки, но и закупает литературу для гимназистов в Европе). Платит за обучение в институте сына своих знакомых. Строит школы в селах Талеже и Новоселках, причем не только финансирует стройки, но и контролирует процесс, вникая в детали (а как было не вникать, если мужики таскали лес, предназначенный для школы). Когда школы открываются, то о своей роли в этих событиях он просит никому не сообщать.

* * *
Сегодня Чехов был бы волонтером. Именно как врач-волонтер он (в веселую минуту назвавший себя «малороссом» и «хохлом») поехал бы в Донецк и Мариуполь. Это был бы его сегодняшний Сахалин.

Оперативность и обязательность, немногословность и умение организовать работу множества людей (и при этом остаться в тени) – все эти необходимые для волонтера качества были у Чехова. Однажды по поводу своих помощников он в сердцах сказал: «Где речь идет о срочной работе и о данном слове, там я не принимаю никаких оправданий». Именно поэтому я уверен, что сегодня Чехов нашел бы единомышленников не в писательском, а именно в волонтерском сообществе.

Литераторы, увы, склонны к пафосу, к разговорам о «творчестве» и «служении», а это то, чего Чехов при всей своей терпимости совершенно не переносил. В его дневнике есть такая запись: «Приезжаю к знакомому, застаю ужин, много гостей. Очень весело. Мне весело болтать с соседками и пить вино. Настроение чудесное. Вдруг поднимается X. с важным лицом, точно прокурор, и произносит в честь мою тост. Чародей слова, идеалы, в наше время, когда идеалы потускнели… сейте разумное, вечное. У меня такое чувство, точно я был накрыт раньше колпачком, а теперь колпачок сняли, точно в меня прицелились. После тоста чокались, молчание. Пропало веселье. — Вы теперь должны сказать… говорит соседка. — Но что я скажу? Я охотно бы пустил в него бутылкой…»

В тех, кто любит поговорить о Третьем Риме, о державности и соборности, Чехов, возможно, запускать бутылкой бы не стал, но уж точно в этих беседах он бы не участвовал, как и в любом другом сотрясении воздуха. Он считал, что прежде, чем углубляться в дебри особого византийского пути, неплохо было бы пройти обычной европейской дорогой, пройденной многими народами. Например, провести в дома канализацию и водопровод, построить приличные дороги и больницы.

Европа импонировала Чехову не сама по себе. Просто ему, как врачу, нравилось, что, к примеру, во Франции люди живут в чистых и удобных каменных домах, стараются беречь свое здоровье, не мусорят и не плюют на улице.

Самым страшным в русском быте Чехов считал привычку к насилию, к унижению, к нечеловеческим условиям жизни, когда смерть становится чем-то обыденным. В связи со слухами о возможном проникновении в Россию чумы из Индии, Чехов в 1897 году пишет, что даже такая беда «едва ли напугает очень, так как и население, и врачи давно уже привыкли к форсированной смертности…». Прошло почти 120 лет, а привычка «к форсированной смерти» сидит в нас, как ржавый гвоздь.

Чехова более всего волновало устройство человеческой души, а не устройство государства. Он не верил в то, что счастье человека зависит о того, будет в России православное царство, социализм или парламентская республика на французский манер. Все это лишь механизмы, которые можно обратить как на пользу людям, так и во вред.

* * *
Профиль Чехова не попал на эмблему Года литературы. Понятно, что не преднамеренно (быть может, пенсне помешало дизайнерам), но в этом есть своя логика: сегодня Антон Павлович как-то особенно неудобен для нас. Его трудно приспособить к шумному противостоянию глобальных идей и смыслов. Его книги не зовут куда-то далеко. Они как-то больше о том, чтобы взять стакан воды и подать ближнему. Или просто не поругаться с этим ближним сегодня вечером.

Чеховские рассказы похожи на евангельские притчи (в которых много парадоксального и таинственного). Они так же глубоко молчаливы, замкнуты в себе, и на первый взгляд не сообщают ничего актуального. Таким, очевидно, был и сам автор. Его вера в Бога была столь целомудренна, что многие считали его атеистом (еще в молодости он ввел для себя запрет на два сорта разговоров: о религии и о личной благотворительности).
За полгода до смерти Антон Павлович написал: «Жизнь и люди становятся все лучше и лучше, умнее и честнее…».

Это он о нас?

Источник: godliteratury.ru
дата: 30.01.2015
автор: Дарья


Нашли ошибку? Выделите ее, нажмите ctrl+Enter и мы все исправим.
  • Комментарии


Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.